Так как меня все захвалили за него, повешу и сюда.
Лайт у меня постканонный, оживший и всех ненавидящий. А, еще память слегка потерявший.
Далекий крик чайки летит над водой, постепенно растворяясь в шуме набегающих на берег волн. Шум прибоя, так принято называть этот волшебный звук в художественной литературе. Он быстро свыкся с ним, не смотря на почти постоянную жизнь в городе. Сейчас этот шум трущихся друг о друга песчинок, безвольно швыряемых водой туда-сюда, кажется ему чем-то новым, интересным, способным увлечь. Однако он отлично понимает, что очень скоро и это ему наскучит, и поездки за город перестанут иметь всякий смысл.
Маленькая черноволосая вертлявая девчушка, подбежав к нему, сует что-то в ладонь, прямо-таки светясь от гордости. Он поднимает ладонь – ракушка. В таких живут гигантские японские устрицы Crassostrea gigas. Он недавно прочитал это в учебнике по биологии. Раковина пуста, моллюска в ней нет. Просто мертвая раковина. Скучно...
Раковина больно режет ладонь, пахнет солью, сыростью и… ржавчиной? И капли воды, стекающие по шершавой поверхности, срываются вниз и разбиваются о песок с неестественно громким звуком. Этот звук напоминает ход часов в пустой, запыленной комнате. Мягкая пыль смягчает звук, и он быстро исчезает, едва родившись. Ход часов. Раз, два, три, чет…
Открыв глаза, первое, что увидел Лайт – много труб. Сплетаясь на большой высоте, они огибали все углы большого здания, металлические, темные, похожие на земляных червей после дождя…
Ухватив ускользающее сознание, парень попытался направить его на более приземленные нужды – понять, цел ли он и может ли двигаться. А так как в спину упиралось что-то холодное и жесткое, этот вопрос становился самым насущным на данный момент. Глубоко вдохнув сырой воздух, Ягами собирался подняться, но едва только его легкие расширились, приведя в движение какие-то внутренние шестеренки, резкая боль ударила под левую лопатку, пронзив грудь насквозь. Парню показалось, что в сердце загнали пару острых игл – невыносимое чувство того, что какую-то часть тебя разрывает изнутри. Мигом обмякнув и вжавшись обратно в холодный и неудобный предмет позади, на котором он лежал, парень принялся часто и неглубоко дышать, боясь снова почувствовать эту боль. Холодный пот мигом залил глаза. Спустя пару минут так отчаянно хотелось вдохнуть полной грудью, появилось ощущение нехватки воздуха – хотя будь он в другой ситуации и дыши так же, все было бы нормально, Лайт был уверен в этом – что он не выдержал и, осторожно, очень медленно, сделал вдох, готовый к резкой вспышке боли. Однако ее не последовало. Все еще не веря такому счастью, пару следующих вздохов Ягами делал осторожно, развертывая легкие как бабочка, только что вылупившаяся из куколки, развертывает крылья. Постепенно грудь начало наполнять тепло, обычное живое тепло живого тела. Кислород мигом потерял свою недавнюю ценность и стал вновь привычным средством к существованию. В нос резко ударил едкий, игнорируемый до этого, запах ржавчины. Поморщившись, юноша приподнялся, слегка устав ломать себе позвоночник об жесткое и острое металлическое «ложе». Оглянувшись через плечо, он с удивлением обнаружил, что лежал на лестнице. Грязная ржавая металлическая лестница, с таким характерным узором, чтобы подошвы не скользили. Брезгливо поморщившись, Лайт поднялся на ноги, слегка покачнувшись, и принялся разглядывать помещение, в котором находился, одновременно разминая почему-то жутко онемевшие мышцы правой руки. Высокие маленькие окна, свет из которых пробивает помещение насквозь и яркими пятнами оседает на противоположной стене, лестницы, листы фанеры, которыми обшиты стены, трубы. Где-то вдалеке с пробитой трубы вниз срываются капли, разбиваясь о бетонный пол, словно отсчитывают что-то. Звук капели уносится, дробясь и отскакивая от стен, словно теннисный мячик. Странно, почему он вдруг вспомнил о теннисе? Внезапно снаружи раздался далекий, еле слышный крик чайки. Доки? Продолжая растирать руку, Лайт стал осторожно спускаться по ступеням. Грохот при этом раздавался внушительный, тревожащий сырую тишину этого места. Отчасти из-за этого парню и хотелось быстрее попасть наружу – уж слишком громкими для него сейчас были эти шаги. С трудом нажав ручку двери, Ягами распахнул дверь, впуская в затхлый полумрак свежий порыв слегка влажного воздуха. В глаза мигом ударил яркий свет и парень, чертыхнувшись, прикрыл болящие глаза рукой. Постепенно зрачки сузились, а ветер выветрил из одежды сырость и затхлость, которой она пропиталась в здании. При свете Ягами наконец-таки смог оглядеть себя, оставив пейзажи и прочие второстепенные вещи на потом. Серый костюм, когда-то явно элегантный и дорогой, весь в каких-то пятнах, где-то разодранный, а уж правый рукав будто из дроби пробит пару раз. Жалея, что не может рассмотреть лицо, Лайт пригладил ладонью растрепанные, спутанные волосы и, привычным и отточенным движением поправив потрепанный галстук, направился на шум воды, доносившийся, казалось, со всех сторон сразу. Оглядывая открывшийся взору индустриальный пейзаж, Ягами окончательно удостоверился, что это либо заброшенные доки, либо не использующиеся складские помещения. Кроме шума воды и ветра слышно ничего более не было – ни машин, ни людских разговоров - и парень решил, что это, скорее всего, где-то на окраине. Смерив взглядом ненадолго нависшую над ним водонапорную башню, Лайт, наконец, уловил блик, сверкнувший впереди. Люди издавна стремились к воде. Вода всегда была символом жизни, реки были дорогами и границами. В воде можно было увидеть свое отражение и понять, что ты существуешь, можно было промыть раны и двигаться дальше. Вода отлично помогает думать и решать задачи, журчанием и переливами своей глубины и цвета очищая сознание. Люди всегда стремились к воде, и сейчас у Лайта просто не было другого выхода, кроме как довериться опыту человечества. Выйдя к воде, он остановился у края бетонной монолитной плиты, на которой стоял сам, все здания позади его, и об которую уже много лет подряд разбиваются волны. На противоположном берегу, слегка правее, раскинулся город. Поддернутый маревом выхлопных газов, взвизгивающий моторами машин и дышащий редкими зелеными пятнами деревьев. Далеко отсюда, в самом центре мегаполиса, в небо вздымались росчерки небоскребов, тонкие, стеклянные, блестящие и такие хрупкие на вид, будто хрустальные иглы. Снова где-то раздался гул двигателя, шум-гам, Фигаро тут, Фигаро там… Муравейник. Большой грязный муравейник. Глубоко вздохнув, юноша перевел взгляд вниз, на серую беспокойную водную перину. Отражения он, естественно, не увидел, лишь пара расплывчатых пятен на серо-стальном фоне. Однако что-то, отразив солнце, бросило на водную поверхность яркий блик. Подняв левую руку и слегка сдвинув рукав пиджака вверх, Ягами увидел свои наручные часы. Треснутый циферблат поблескивал на солнце. Часы остановились в районе трех часов дня, и теперь были исключительно бесполезной безделушкой, да и по столь «необычным» часам опознать человека было проще простого. Расстегнув ремешок, Лайт без сожаления выпустил кучку винтиков и шестеренок из пальцев. Последний раз блеснув металлическими боками на солнце, часы с коротким плеском упали в воду, которая тот час сомкнула над ними беспощадный серый саван. Пронаблюдав эту маленькую сценку уничтожения, Лайт, усмехнувшись, еще раз подивился глупости людей. Изобретя часы, они захотели обуздать время, чтобы не опаздывать на работу или свидание с очередной пустоголовой девицей. Подняв глаза и вглядевшись в сливающийся с морем горизонт, Ягами подумал, что есть океан, как ни идеальное воплощение времени. Он так точен в своих приливах и отливах, так же необъятен и непокорен человеку, и так же легко утаскивает в свои глубины глупцов, которые пытаются заставить его работать на себя. Ягами всегда любил океан. Вся суша была подвластна ему, все, что интересовало его на земле, так быстро изучалось от корки до корки и приедалось. Но он никогда не заглядывал в глубины океана, никогда не пытался понять его целиком. Эта грозная, неизведанная сила, которой он и мечтать не мог управлять - что может быть интереснее для такого человека, как он? Еще раз окинув взглядом тот маленький кусочек этой вселенной, доступный его взгляду, парень отвернулся и направился прочь. Даже океан никогда не замирает и всегда движется, это нужно делать и ему. Узнать как можно больше, вновь незаметно стать частью течения, слиться с толпой. Ведь, как известно, самый лучший щит – это живой щит.
Он же говорил, что не может умереть.